продюсерский центр
ИЮЛЬ

Алексей
Иванов

"ЗОЛОТО БУНТА" - СЕКРЕТЫ ПРОИЗВОДСТВА

+7 (912) 58 25 460

1snowball@mail.ru

Instagram

"ЗОЛОТО БУНТА" - СЕКРЕТЫ ПРОИЗВОДСТВА

 

Новая статья Алексея Иванова для 7 номера альманаха "Текст и традиция".

 

 "ЗОЛОТО БУНТА"

Писателю всегда интересно рассказывать о своём романе, потому что роман – это большой личный опыт плюс компетенция как предмет гордости. Но рассказывать не об отношениях героев и моральных выводах, а о том, как произведение сделано – из какого «сора» выросли цветы.

Я расскажу об устройстве своего романа «Золото бунта». Действие его происходит на Урале, на реке Чусовой, через четыре года после пугачёвского восстания, которое Чусовую задело только краешком. В окрестностях Чусовой в то время работало около двух десятков горных заводов, выпускавших чугун, железо, медь и различные изделия вроде пушек. Эту продукцию надо было увезти с Урала в центральную Россию, и гужевые дороги не могли справиться с такой грандиозной задачей. Грузы везли по реке Чусовой в особых судах – барках. Но Чусовая была слишком мелкой для таких крупных судов. Тогда заводчики придумали уникальный способ увеличения глубины реки: один раз в год, весной, они открывали шлюзы заводских прудов и «сливали» пруды в Чусовую, наполняя её выше, чем в паводок. На этой волне и плыли караваны барок – «железные караваны». Такой способ практиковался с 1721 года (строительство первого завода с прудом в бассейне Чусовой) до 1878 года (строительство железной дороги).

Однако при таком способе караваны плыли с очень большой скоростью, а река была извилистая и скалистая. Барки топили друг друга и разбивались о скалы, которые получили название «бойцов». И тогда появилась профессия сплавщиков – капитанов барок, которые знали реку и её течение и могли провести судно невредимым через все опасности. Все поселения на Чусовой обслуживали сплав караванов, а сплавщики стали трудовой элитой.

В романе я описываю один год из жизни такого молодого сплавщика – Осташи Перехода. Его отец был лучшим сплавщиком на Чусовой, но внезапно погиб, разбив свою барку. По слухам, отец Осташи вёз на своём судне «золото бунта» – награбленные сокровища Пугачёва; он имитировал свою гибель, чтобы сбежать с богатствами. И «корпорация сплавщиков» отказывает Осташе в праве занять место отца. Но Осташа знает, что его отец был человеком чести. Осташа начинает расследование гибели отца, потому что мыслит себя в жизни только сплавщиком.

В ходе расследования Осташа выясняет, что «корпорация» контролирует Чусовую и зарабатывает на этом капитал, принимая мзду от заводчиков. И «корпорация» является раскольничьей сектой. Она исповедует некий толк «истяжения», который позволяет человеку извлекать из себя душу без последствий для жизни. Человек без души может совершать любые преступления и оставаться безгрешным. Поэтому «бездушные» сплавщики входят в сношения с нечистой силой местных инородцев – вогулов. Бесы вогулов проводят барки мимо скал, а сплавщики «не берут грех на душу», потому что в это время души у них нет. А отец Осташи никогда не использовал подобные «методы», но был лучшим в своём деле, и сплавщик-конкурент решил его убрать, а попутно завладеть золотом Пугачёва.

Осташа ведёт борьбу один на всех фронтах. Он борется с рекой. Он борется с конкурентом и его подручными убийцами. Он борется с «корпорацией». И он борется с вогульскими бесами. Он честен, отважен и жесток. За ним – только «батина правда». И ему надо не только восстановить доброе имя отца и найти «золото бунта», но понять, как христианину делать непосильное дело, на которое Россию обрекает её бездушная власть.

 

Конец фольклора

Было время, когда я работал в туристической фирме и водил группы на байдарках или катамаранах по реке Чусовой. Я откатал 400-километровый маршрут сверху донизу несколько десятков раз и выучил его наизусть. И чем лучше я его знал, тем больше крепло во мне раздражение против туристов. Не раз бывало, что я говорил: «останавливаемся на этой поляне, потому что потом три часа других полян не будет». Но туристы полагали, что местные жители знают реку лучше, чем я, и лезли за советом к какому-нибудь хмельному мужичку с браконьерской сеткой. Мужичок уверенно заявлял: «да тут через поворот у моего племяша покос!» И в результате группа гребла ещё три часа до самой темноты. Однако перебить уверенность приезжих в компетенции местных мне так и не удалось. Не мне одному.

В 1945-1946 годах профессор Уральского университета Михаил Китайник, филолог, организовал экспедиции по окрестностям Чусовой, которые описаны в сказах Павла Бажова. Китайник искал следы фольклора, переработанного Бажовым: отсветы костра Огневушки-Поскакушки и блеск самоцветов оленя Серебряное Копытце. Китайник не обнаружил ни-че-го. Никто из информантов не поведал историй, подобных бажовским. Филологи Урала пытались обнаружить следы бажовских историй несколько десятков лет – и всё равно впустую. Любой желающий может убедиться в этом, если возьмёт сборник «Предания и легенды Урала» (Свердловск, 1991).

Неужели Бажов всё придумал? Но сказы Бажова семантически связаны с древним металлургическим искусством региона – так называемым «звериным стилем». Об этой связи я потом написал статью «Угорский архетип в демонологии сказов Бажова». Эта статья была несколько раз опубликована в местных научных изданиях, её легко найти в Сети. То есть Бажов – интерпретатор, но ни в коем случае не выдумщик. И он сам успел объяснить, почему в фольклоре нет следов его сказов.

При старых заводах Урала, говорит Бажов, существовал некий «институт заводских стариков». Страта старых заводчан, которые помнили сказания тех времён, когда русские рабочие – в первую очередь, рудознатцы, – общались с местными жителями, вогулами, знатоками своих мест. Вогулы делились с русскими не только сведениями о месторождениях, но и сведениями о богах. Бажов записал рассказы «заводских стариков» Чусовой, однако потерял тетради во время скитаний Гражданской войны. Ко времени советской власти вогулы уже давно ушли с Чусовой. Старики умерли. Фольклор остался только в памяти Бажова, единственного заинтересованного слушателя. Очень важным является ещё и то обстоятельство, что с развитием технологий прекращали существование целые профессии. Доменные печи сменились мартеновскими – и исчезли предания, связанные с практикой доменного производства. Ушли в небытие профессии бурлаков, сплавщиков, углежогов, рудознатцев – пропал и их фольклор. Поэтому искать фольклор старого Урала традиционными методами – методами опроса «носителей» – бесполезно. Урал – промышленный регион, и его фольклор эволюционирует вместе с промышленностью. Это в аграрном регионе фольклор сохраняется вместе с вековыми технологиями сельского труда.

Чусовая – ярчайший пример «смены фольклора». Закрылись старые заводы и рудники, завершился сплав «железных караванов» – и рассеялись предания былых форм труда. Нынешние обитатели Чусовой – не рабочие и сплавщики, а пенсионеры, дачники и люмпены, – не являются носителями исторического фольклора. Более того, их кругозор ограничен собственными хозяйственными нуждами – заготовкой дров и сена, сбором ягод, рыбалкой и, порой, воровством у туристов, а потому и знание реки ограничивается только освоенной округой, и всё. Искать «историческую Чусовую» у нынешних жителей Чусовой – всё равно, что спрашивать об инженерии у алжирцев, продающих китайскую сувенирку под Эйфелевой башней.

Личный и культурный опыт сформировали у меня убеждение, что «народный» роман о Чусовой надо писать не на основе общения с «народом», давно утратившим корни, а на основе исторических источников. И это, наверное, уже норма для произведения с амбициями говорить о «национальном». Бажов ещё застал носителей «национального», я – уже нет. И методика воссоздания «национального» – семантическая и культурная реконструкция, а не сбор фольклора. В нынешнее время этнофутуризм художников-индивидуалистов более «национален», чем фольклор, как здравый смысл объективнее опросов ВЦИОМ. Однако очень многие читатели всё равно сочли, что для романа я опрашивал каких-то мифических бабушек в старых деревнях на Чусовой. История с туристами повторилась.

А в романе эта ситуация оформилась в виде императива главного героя: народ таков, каково его дело. Если у народа, как сейчас, никакого дела нет, то и народа тоже нет. Консолидирующее начало нации – совместный культурный проект. Без него нация – просто много деревьев, а не лес.

 

География как сюжет

Промышленные технологии Урала XVIII-XIX веков в книге «Горнозаводская цивилизация» я назвал «натуральными машинами». Это агрегаты, построенные «из природы». Таковыми являются вододействующие заводы, где вода из прудов вращает заводские механизмы. Такой «машиной» является и сплав «железных караванов» – барок с заводской продукцией. Для этого сплава заводы устраивали на Чусовой раз в год искусственное половодье, цунами, и на его волне плыли суда. «Натуральные машины» по определению связаны с природой, с топографией, а шире – с географией. Пруд не соорудить где попало, и рукотворное половодье не устроить без учёта всей водной сети. Поэтому для романа очень важна география. Я не мог пренебречь значимыми географическими объектами Чусовой и решил обыграть в романе все, что имелись. Я составил список гор, скал, рек, месторождений, пещер, которые важны для региона, и придумал такой сюжет, чтобы каждый объект был выявлен в действии романа. Если это скала – пускай с неё кто-нибудь упадёт; если это пещера – пускай в неё по какой-то причине надо забраться; если это речной перекат – пускай на нём произойдёт какая-нибудь авария. Я сделал структурной основой сюжета не историю, то есть события пугачёвщины на Чусовой, и не технологию, то есть собственно один лишь сплав «железных караванов», а именно географию региона.

И это оказалось актуальным. В новых путеводителях по Чусовой немало географических объектов, которые представлены как «достопримечательности из романа». В Сети есть сайт с маршрутами на базе «Золота бунта». В селе Чусовом появился фестиваль «Чусовая России» и памятники сплавщикам. В региональную историю вернулось понятие «железных караванов» как важной составляющей промышленной инфраструктуры Урала. В конце концов, даже многие местные жители узнали, что, например, железнодорожная станция «Бойцы» называется в честь скал, разбивавших барки, а не в честь неких красных бойцов Гражданской войны.

 

Бажов или Мамин-Сибиряк?

Самое известное произведение о сплаве «железных караванов» – большой очерк Дмитрия Мамина-Сибиряка «Бойцы». С этим очерком у моего романа отношения сложные. В очерке автор описывает, как он плыл с караваном от пристани Каменка до устья Чусовой. В романе мой герой тоже плывёт от пристани Каменка. Но у меня Каменка – настоящая, а в очерке Мамин-Сибиряк называл Каменкой пристань Усть-Утка, поэтому в романе Чусовая гораздо длиннее, и скал на ней больше. Но не в том дело.

Мамин-Сибиряк считается «певцом Урала». Между тем, Урала-то как раз он и «не приметил», как персонаж из басни Крылова не приметил в музее чучело слона. Бажов писал, что Мамин-Сибиряк не увидел на Урале главного – человека труда. Не мифического «труженика» из советской идеологии, а представителя индустриального социума, разделяющего ценности своего социума. Пользуясь формулой Бажова – Мастера. Герой аграрного социума, общины, – Богатырь; герой казачьего социума, вольницы, – Разбойник; герой промыслового социума, артели, – Купец. А Мастер – бажовский Данила – квинтэссенция индустриального социума. Персонажи романов Мамина-Сибиряка – купцы, мещане, священники, крестьяне на отхожем промысле. То же самое и в очерке «Бойцы». Там сплавщик, то есть Мастер «железных караванов», – просто чудик, фрик, а не олицетворение социума. А я сделал сплавщика культурным героем. И архетип его – не какой-нибудь Савоська «из Мамина-Сибиряка», а всё тот же Данила-мастер Бажова, хотя Бажов не описывал сплав по Чусовой. Отсюда и «неубиваемость» моего героя. Архетип убить невозможно.

На реке Чусовой сложился социум, который обслуживал сплав караванов: бурлаки, сплавщики, работники пристаней, корабелы. Никто из них ничего не пахал и не сеял. Это социум индустриальный, а не аграрный, хотя люди жили в деревнях. И нелепо слышать о происхождении «Золота бунта» от прозы «деревенщиков». Социум всегда является функцией от того способа производства, которым он кормится. Чусовая с искусственным половодьем – это механизм, и чусовской социум обслуживает механизм. Это люди промышленности, а не деревни; их ценности и мировоззрение порождены индустрией, как и ценности бажовского Данилы-мастера, а не земледелием. Поэтому «бажовская традиция» вела меня к мистике, и мой герой встречает оживших мертвецов и попадает в ирреальное «мленье».

О продолжении «бажовской традиции» в романе сказано прямо, когда тайный толк сплавщиков ставится в один ряд с магией рудокопов, выкопавших и Хозяйку Медной горы, и Каменный Цветок.

 

Мамонт из Атлантиды

Как я уже сказал, исторического индустриального фольклора на Урале практически не осталось. Бажов уже работал «по памяти», а не с традицией в её «живом бытовании». С позиции классической литературы, писать мне было уже не о чем: нет ни носителей культуры, ни источников информации. Но с позиции постмодерна, ничего страшного: можно всё придумать самому, опираясь на семантику. Я и придумал. Весь мир сплавщиков в романе – это вымышленный фольклор. Но я знаю законы создания фольклора, пусть даже интуитивно, и фольклор я создал из реальной истории и географии.

Многим скалам на Чусовой, исходя из их названий и истории Урала, я придумал миф. Разные «еленкины песни» и «бесы на потесях» – не реальные топонимические легенды, а то, что я придумал сам. Действительных преданий сплава в романе совсем немного, как и в ныне существующем фольклоре. Пришлось придумать и «народную историю» Урала: про Ермака, который сбросил идолов в реку, и про святого Трифона Вятского, который собирает души погибших бурлаков. Я придумал мифы, базовые для индустриальной этики сплава: про «оборотную Чусовую» и про «сплавщицкую тайну». А что поделать? Если Атлантиду нельзя найти, то надо её придумать. Мы живём в культуре постмодерна. Бажову было нельзя, а мне уже можно. Но по тем технологиям, которые были открыты Бажовым.

Моя реконструкция выглядит убедительно не только из-за Бажова. Вымышленную мифопоэтическую картину мира Чусовой XVIII века я снабдил реальным «каркасом» – народной демонологией из книги Владимира Даля «О повериях, суевериях и предрассудках русского народа». Разные Коровьи Смерти, жердяи, карбыши, овинники и анчутки с их повадками и способами обуздания – они «из Даля». Я «привил» к Далю бажовский ген, как к современному слону хотят привить ген мамонта, чтобы получить мамонта. И мамонт получился.

 

Было то, чего не было

Я не раз встречал похвалы, будто бы «Иванов описал раскольников не хуже Мельникова-Печерского». Это чушь. «Золото бунта» – толстый роман, но из него читатель не уяснит даже основополагающих вещей о старообрядцах: чем, например, часовенные отличаются от поморцев? Я не описывал старообрядцев. Я описывал индустриальный социум Чусовой, и мне необходимо было дать оправдание его культурной самобытности. Самый правильный способ – через религиозную доктрину. Но эту доктрину мне пришлось искусственно усилить, и я придумал особый «чусовской» толк раскольников – истяжельство. Для толка я изобрёл восьмое церковное таинство – истяжение души. На раскольничьем диспуте в романе идеолог толка старец Гермон – лицо, кстати, реальное – обосновывает своё учение сугубо начётническим способом. Но это норма для подобных сообществ.

Превращение сплавщиков в раскольников позволило мне использовать технологию Бажова: впустить в православное мировоззрение русских рабочих мистику местных финно-угров, как это было у реальных рудознатцев, которых ещё называли «чёртознаями», или у литературного Данилы-мастера и его коллег-камнерезов. Дело в том, что маргинальные общины раскольников нуждались в «свежей крови» и принимали к себе инородцев – охотнее, чем единоверцев-никониан. А инородцы привносили в мировоззрение раскольников свои суеверия. Многие исследователи раскола отмечали, что самые дикие убеждения существуют как раз среди раскольников, хотя процент грамотных среди них был куда выше, чем у никониан. В общем, раскольничество для романа стало способом рассказать историю не в формате фэнтези, а в формате реалистического допущения. И когда «Золото бунта» относят к фэнтези, это звучит непрофессионально.

 

Создать мир

Отдельной художественной задачей была реконструкция сплава «железных караванов» – белое пятно в истории уральской промышленности. Неразработанность этой темы у историков объясняется просто: кроме экономических показателей, которые можно взять из архивов, нужно знать географию рек и нужно понимать устройство деревянного судна. Географию Чусовой я знал по собственной работе, а устройство судна понимал с детства, так как мои родители – профессиональные судостроители, выпускники Горьковского института инженеров водного транспорта. Общую картину судостроения и сплава я обрисовал в небольшой книжке «Железные караваны», которую издал в том же 2006 году, что и роман.

Мир, который я реконструировал, нуждался в своём языке, потому что пространство без номинации – пустота. Для создания языка я воспользовался весьма необычной книгой: П.Н.Верех «Опыт лесоводственного терминологического словаря» (СПб, 1898). Это пособие для лесоводов, химиков и судостроителей. Из него я выписал самые красивые слова. Например: «приплёсок» – пляж; зернистые пески – «сверкуны»; густые заросли – «дерябник»; заповедные территории раскольников – «божелесье». Эти слова ясны по семантике, и они создают нужную атмосферу. И мне искренне непонятно желание иных читателей иметь толковый словарь для «Золота бунта». Когда в детстве я глотал романы Жюля Верна, я не нуждался в схеме парусного оснащения корабля, чтобы понять, что такое «фор стеньга стаксель» или «грот-брамсель». Ну, это какие-то паруса – неважно, какие. Когда читатель требует словарь, он просто не вникает в художественный замысел и не доверяет автору: этот роман надо читать без словаря.

Формально «Золото бунта» – исторический роман. Он имеет строгую датировку: 1778-1779 годы. Последняя дата высечена на «Демидовском кресте», за водружением которого наблюдает главный герой. Но в романе нет никаких исторических событий. Эти годы на Чусовой не примечательны ничем. По сути, «Золото бунта» – исторический роман без истории. Однако время в нём зафиксировано точно: ментальная травма пугачёвщины; уход инородцев; наличие пристаней, рудников и заводов. Впрочем, есть и отступления от правды событий. Капитан Берг – фигура скорее петровского времени, а не екатерининского. Лоты появились только в конце XIX века. Золотодобытчики не использовали «бутары», промывальные станки, – они были изобретены позже. Но все эти тонкости не играют никакой роли.

 

«В последних строках своего письма…»

И ещё одна вещь, важная лично для меня.

«Золото бунта» стало первым моим романом, написанным в статусе профессионального писателя. К этому статусу я шёл много лет. Сколько себя помню, я всегда хотел стать писателем. Первую повесть я опубликовал в 1989 году, но первую книгу – только в 2003-м. 13 лет я работал «в стол», и за это время написал три романа: «Общагу-на-Крови», «Географ глобус пропил» и «Сердце пармы». У меня не осталось никакой надежды на то, что когда-нибудь я увижу свою книгу, однако я не бросал дело, которое любил. Я жил по принципу римских легионеров: «делай, что должно, и будь, что будет». Но в душе кипел гнев: почему судьба не подпускает меня к тому, для чего я и создан? И в «Золоте бунта» я поставил своего героя Осташу Перехода именно в эту ситуацию. Осташа – прирождённый сплавщик, но его отгоняют от реки и шельмуют. В его душу я вложил собственную ярость. И потому роман про XVIII век для меня в какой-то степени автобиографичен: в нём мои чувства и моя река.

Когда я думал, какой характер дать Осташе, то выбрал характер своего любимого писателя – Виктора Петровича Астафьева, тоже чусовлянина. Но не тот характер, который у чистого мальчика в «Последнем поклоне», а тот, который у автора «Проклятых и убитых», когда сердце обожжено беспризорностью, войной, нищетой и повсеместной ложью. В память об Астафьеве я назвал героя Астафием Петровичем. Астафьев мне помог выстоять, когда меня отвергали, и я должен был сказать ему спасибо.